Я, как утром, приложил ухо к стенке улья — и снова за стеною был шорох от движения тысяч и тысяч пчёл.
— Не спят ещё? — спросил я удивлённо.
— Они никогда не спят, — сказал Володя, — ни одного часа за всю свою жизнь!
Меня эти Володины слова удивили, тронули за самое сердце.
— Почему ж они не отдохнут, Володь?! Он пожал плечами:
— Работают, брат… Работают! Так уж устроены. Сколько б ни накопилось в улье мёда и перги, они всё равно будут работать. — Володя положил руку на гудящий внутри улей. — Иной раз в гнёздах у диких пчёл находили мёду целые горы. Даже есть такое специальное слово — каменный мёд. Потому что он слежался — лет, может, за сто…
— Как за сто?
— А уж так. Летняя пчёлка, бывает, живёт и меньше месяца. А семья может прожить сто, двести и триста лет. Вон почитай, — он кивнул в сторону дома, — такие случаи были…
Матка
Сколько народа живёт в улье? В общем-то, я знал, что много. Но когда мне Володя сказал, я всё ж удивился. Примерно столько же, сколько в хорошем городе с десятком школ, с несколькими кинотеатрами, с городским парком, с кварталами новых домов и со старинными улочками. Главное население этого города — рабочие пчёлы. Их тысячи и тысячи.
А матка всего одна. Ясно, что поскорее захотелось её увидеть — такую знаменитость. И мне это удалось довольно-таки быстро. Как стали пчеловоды осматривать ульи, так я её и увидел. Вернее, Лена показала.
— Видишь? С синей точкой.
У неё действительно была синяя метка на спине.
— Ну, любуйся, — усмехнулась Лена.
— Любуюсь… — Матка была раза в два крупнее обычной пчелы. Вот, пожалуй, и все отличия, что я заметил. — А вы её зачем разрисовали?
— Ну… чтоб всегда сразу найти. Чтобы знать, как жива-здорова. Матка ведь!
— Ага! Значит, всё-таки царица?